1968 год не был просто страницей в календаре. Это был год, когда Американская мечта захлебнулась собственной рвотой на заднем сиденье полицейского фургона где-то на улицах Чикаго. Мартин Лютер Кинг мертв. Бобби Кеннеди мертв. Вьетнам сжирает молодых парней, как попкорн в дешевом кинотеатре, а на горизонте уже маячит зловещая, потная физиономия Ричарда Никсона. Лето Любви 67-го сгнило на корню, хиппи, еще вчера раздававшие цветы, превратились в дерганых параноиков, торчащих на плохой кислоте и амфетаминах. Мир трещал по швам.
И если ты сегодня выйдешь на улицу и спросишь любого умника с гитарой, кто был «голосом» того безумного поколения, он начнет пускать слюни и бормотать имя Боба Дилана. Но если ты спросишь, кто такая Кэролин Хестер... они лишь тупо пожмут плечами. И в этом, черт побери, кроется величайшая, самая грязная несправедливость эпохи шестидесятых. Чтобы понять, как мы дошли до жизни такой, нам нужно отмотать пленку назад.
Представьте, мы в 1961-м. Гринвич-Вилледж. Холодная зима, дешевый кофе, подпольные бары, где битники накачиваются бензедрином, а фолк-музыканты пытаются что то спеть. Так вот в том 1961 году Кэролин Хестер была королевой. Она была настоящей. Техасская девушка с голосом, от которого дрожали стекла и замирало сердце, невероятно красивая, замужем за безумным гением Ричардом Фариньей. Она уже была звездой, настолько яркой, что великий и ужасный Джон Хэммонд - патриарх из Columbia Records, человек в костюме-тройке, открывший миру Билли Холидей и Арету Франклин, - лично притащил ее в студию, чтобы записать дебютный альбом для мейджора. И вот она готовится к записи, а ей нужен парень, который мог бы просто подудеть в губную гармошку для пары треков, ничего особенного как говорится, просто немного аутентичного деревенского колорита.
И кого она находит?
По Вилледжу тогда шатался этот пухлый, грязный, нечесаный еврейский пацан из Миннесоты по имени Роберт Циммерман. Он носил вельветовую кепку, врал всем подряд, что сбежал из дома и работал в цирке, и косил под Вуди Гатри так сильно, что это граничило с клинической шизофренией. Никто его толком не знал, он был просто еще одним бродягой в поисках бесплатной выпивки и открытого микрофона, но Кэролин зовет его на запись. И в студии происходит то, что навсегда меняет ход этой истории.
Джон Хэммонд сидит в контрольной комнате, курит дорогую сигарету и внимательно смотрит через стекло. Он слушает, как поет Кэролин - чисто, идеально, безупречно. Но его взгляд намертво цепляется за этого дерганого парня с гармошкой. Дилан не играл технично, он играл так, словно его сейчас хватит удар, словно он выплевывал свои легкие в этот кусок металла. Это был грубый, неотесанный, первобытный вой и Хэммонд, этот старый корпоративный стервятник, естественно мгновенно почуял запах свежей крови. В ту же секунду он понял: идеальные голоса - это уже наверное вчерашний день. Уродство, сырость и дискомфорт - вот что будут покупать завтра. В перерыве Хэммонд отводит этого сопляка в сторону и буквально через пару недель после этой сессии с Кэролин, Columbia Records подписывает Боба Дилана.
Сама того не желая, Кэролин Хестер принесла троянского коня прямо в кабинет к главному продюсеру Америки! Она открыла дверь, Боб Дилан проскользнул внутрь, а потом эта тяжелая дубовая дверь захлопнулась прямо перед ее прекрасным носом. Дилан стал мессией. Он стал миллионером, идолом, мифом. А Кэролин? Индустрия попыталась заколотить ее в тесном ящике с надписью «традиционный фолк». Ее акустические пластинки были хороши, но поезд уже ушел. Дилан забрал весь кислород из комнаты. А потом наступил 1965 год. Ньюпортский фолк-фестиваль. Дилан выходит на сцену, втыкает свой "Фендер" в усилитель и обрушивает на толпу электрический напалм. Контркультура взрывается.
А теперь вернемся в 1968 год. Улицы горят, воздух воняет слезоточивым газом и Кэролин Хестер - та самая муза Гринвич-Вилледж, фолк-ангел с кристальным голосом смотрит на весь этот хаос и понимает одну простую вещь: песенками протеста под акустику этих чертей больше не напугать.
Она собирает «Коалицию» и выкручивает ручки громкости на максимум.
Когда я поставил этот альбом на вертушку, я не поверил своим ушам. Ее вокал остался кристально чистым и ангельским, но теперь он звучит как голос единственного трезвого человека в сумасшедшем доме, который полыхает со всех сторон. Она поет с какой-то отчаянной, звериной энергией, вокал Кэролин записан кристально, пугающе близко и абсолютно сухо - без лишнего студийного ревербератора. Мой ламповый тракт вытолкнул ее из колонок прямо ко мне в кресло. Я слышу влагу на ее губах, то, как она набирает воздух в легкие перед тем, как выплюнуть очередную строчку. Ее голос звучит так, будто ангел спустился в грязный притон, сел на барный стул и начал петь. А гитарный фузз на ламповом тракте, обретет удивительную теплоту, он перестает резать ухо и превращается в густую, вибрирующую магму, текущую по полу моей комнаты. Пластинка дышит, когда музыка затихает, слышно легкое аналоговое шипение пленки - это дыхание самой студии.
Вот почему этот винил, который я только что отслушал, так важен. Впитывая этот фузз, этот крик, эту психоделическую мясорубку, я слышу не просто фолк-певицу, решившую сменить стиль в угоду моде. Я слышу женщину, которая семь лет назад сама дала спичку парню, сжегшему весь ее мир.
И теперь, в эпицентре безумия 1968-го, она не просто подыгрывает эпохе. Она пришла, чтобы станцевать на этом пепелище.