25 июля - мистическая дата. Для западного мира это день великого музыкального бунта: ровно в этот день Боб Дилан вышел на сцену в Ньюпорте с электрической гитарой, вызвал ярость толпы и изменил историю рока.  Но для нас, выросших по другую сторону железного занавеса, 25 июля пахнет не электричеством усилителей, а корвалолом, кухонным дымом и плавящимся московским асфальтом 1980-го.

Москва, 25 июля 1980 года. Город вычищен, вымыт и закрыт на замок. Олимпиада. Из репродукторов льются бодрые марши и стерильная эстрада. В телевизоре идеальная картинка идеальной страны. Советская власть сделала всё, чтобы в эти дни не было ни единого сбоя, ни единой фальшивой ноты, ни одной пылинки на красном кумаче. Но они забыли, что настоящая жизнь в этой стране всегда шла мимо телевизора. Она шла на кухнях.  Когда по городу пополз слух, передаваемый шепотом от соседки к соседу, от таксиста к пассажиру  «Володя умер» — идеальная олимпийская картинка треснула пополам. В газетах - тишина. По радио - тишина. Только крошечная рамка в «Вечерней Москве». Но Москве не нужны были газеты. 

Помните, как вы слушали его тогда? Ему не нужны были ламповые усилители за тысячи долларов и студии на Эбби-Роуд. Его медиумом была затертая до дыр, склеенная лаком для ногтей магнитная лента «Свема». Тяжелые бобины «Яузы», «Маяка» или «Кометы». Звук плавал, пленка шипела, микрофоны фонили. Но сквозь этот чудовищный технический треск прямо в вашу тесную кухню, прокуренную «Явой» и «Беломором», врывался этот голос. Голос, который не пел, а кровоточил. 

Он рвал свои голосовые связки так, как люди рвут рубаху на груди перед расстрелом. Он хрипел, он рычал, он смеялся и плакал и в этом хрипе каждый, от академика до зэка, от работяги с завода до партийного функционера, слышал свою собственную, невысказанную боль. Он был единственным абсолютно свободным человеком в несвободной стране. Он взял на себя этот невыносимый... И этот груз раздавил его сердце в 42 года. Власти хотели тихих похорон. А получили народное море. Люди стояли на крышах киосков, висели на деревьях, толпа растянулась на километры. Жара плавила асфальт. Люди бросали цветы под колеса автобуса, увозившего его на Ваганьково, так густо, что автобус ехал по сплошному ковру из гвоздик.

Это были не похороны артиста. В тот день страна хоронила часть своей души.