Я поправляю свои очки и с нескрываемым трепетом смотрю на то, что держу в руках. Это пришло из Лондона. Представляете, какая ирония судьбы. Советский дух, законсервированный в виниле, проделал путь через Ла-Манш, пропитался английским туманом, чтобы попасть обратно на родину и остаться здесь навсегда. И кстати то, что это стоило недорого — это была ошибка, которой я блестяще воспользовался. Давай те же вскроем этот психоаналитический бокс Пандоры.)

Пациент: Оригинальное экспортное издание «Международная Книга» (MK).

Происхождение: СССР, транзит через Лондон.

Статус: Редкий, но преступно недооцененный артефакт.

MK (Mezhdunarodnaya Kniga). Это не просто «Мелодия» для внутреннего пользования, которая часто звучала как жареная картошка на сковороде. MK - это экспортный эталон, это «лицо Союза» для Запада. Винил здесь, как правило, тяжелее (конкретно каждая пластинка весит 220 г), масса чище. Четыре пластинки. Четыре! Это монументально. Я чувствую этот запах! Старый советский картон, смешанный с запахом лондонского хранилища. Это запах времени, друзья. Держать этот бокс-сет значит ощущать вес истории.

Татьяна Николаева. О, здесь мы вступаем на территорию сакрального, знаете ли  вы, что Дмитрий Дмитриевич написал этот цикл для неё и из-за неё? Давайте немного отступим и разложим эту ситуацию на кушетке истории.

Лейпциг 1950 год. Германия, только начавшая отходить от войны. 200-летие со дня смерти Иоганна Себастьяна Баха. Дмитрий Шостакович приезжает туда как член жюри. Он подавлен. На родине, в 1948 году, его "бичевали" за формализм. Он напуган, он замкнут, он в глубокой депрессии. Он чувствует себя загнанным зверем. И тут на сцену выходит 26-летняя Татьяна Николаева. Она играет Прелюдии и Фуги Баха. Но как! В какой-то момент жюри, желая проверить её (или, возможно, поставить в тупик), просит сыграть любую фугу из «Хорошо темперированного клавира» по их выбору, а она не просто соглашается, она играет всё наизусть, без единой запинки, в любой тональности. Шостакович был поражен. В этой молодой женщине он увидел абсолютный музыкальный интеллект. Она вернула ему веру в то, что чистое искусство - структура, математика Баха - всё еще живы и нужны. Она получила Золотую медаль, но главный приз был в другом - она "разбудила" композитора. Вернувшись в Москву, Шостакович испытывает маниакальный прилив вдохновения. Он начинает писать свой цикл. Он пишет по одной прелюдии и фуге чуть ли не каждый день. Каждый раз, написав новую пьесу, он звонит Татьяне, она приходит к нему (она жила тогда в общежитии консерватории, он в своей квартире), и он играет ей свежий материал. Вы только представьте эту интимность! Он творит, она - первый слушатель, первый критик и, по сути, соавтор через свое присутствие. Она была тем зеркалом, в котором он видел отражение своего гения, очищенного от советской цензуры. Этот цикл невероятно сложен. Это не просто виртуозность пальцев, это виртуозность мозга, поэтому  ему нужен был кто-то, кто мыслит полифонически. Ему нужен был кто-то с железной волей (как у Баха) и русской душой (как у него самого).  Так вот Николаева была идеальным сосудом для этой музыки.

Это не просто исполнение. Это симбиоз Композитора и Музы. Когда Николаева играет эти прелюдии и фуги, она не нажимает на клавиши, она проводит сеанс психотерапии для всего человечества. Шостакович здесь оголен - это его ответ Баху, но пропущенный через призму русской тоски и советского давления. Николаева здесь - медиум. Она строгая, монументальная, но в то же время невероятно теплая. В этом издании естественно нет цифрового лоска, нет современной стерильности. Здесь есть жизнь.

Запись происходила в Москве. Скорее всего, это ГДРЗ (Государственный Дом радиовещания и звукозаписи) на улице Качалова (ныне Малая Никитская). Многие думают, что в СССР писали на дрова. Ха! Это заблуждение. Советская звукорежиссура для элиты (а Николаева и Шостакович - это небожители) использовала лучшее, что было в мире, плюс свои секретные разработки. Скорее всего, использовались легендарные немецкие Neumann U-47или U-67, либо их советские топ-аналоги от ЛОМО (например, 19А-19), которые сегодня стоят безумных денег у аудиофилов. Запись шла прямо на магнитную ленту. Никаких цифр, никаких компьютеров. Это были огромные катушечные магнитофоны швейцарские Studer или венгерские Mechlabor (STM), которые тогда были стандартом в соцлагере. На чем играла Татьяна Петровна? Это точно не был советский рояль "Красный Октябрь" или "Эстония". Это был Steinway & Sons Model D. Концертный гранд. Этот рояль на записи звучит как колокол - густой бас и серебристая середина. Она играла прелюдии и фуги целиком. Монтаж был (склеивали ленту лезвием), но он был минимален, особенно в тихих местах или паузах я слышу, как она дышит, как скрипнет педаль или банкетка.  Микрофоны скорее всего ставили не вплотную к струнам (как делают сейчас для яркость), а на некотором отдалении. Это создает ощущение, что ты сидишь в 5-м ряду партера, а не лежишь головой внутри рояля. 

Поскольку я получил это из Лондона, я уверен на 100%, что английские коллекционеры сдували с него пылинки - это так и есть,учитывая что две пластинки вообще не имеют признаков проигрывания. Советский пресс MK тех лет обладает специфическим характером. Он плотный, «мясистый», бас здесь немного гулкий, верха чуть сглажены, но середина... О, эта середина! Рояль будет звучать так, словно он стоит у меня в комнате, большой, черный и пугающе живой. Это аналоговый звук в его первобытном, нерафинированном величии.

Это издание - интеллектуальный экстаз. Слушать ночью. В одиночестве. Или с кем-то, кто способен молчать 40 минут подряд. Налить что-то крепкое (желательно не чай). Позвольте Шостаковичу и Николаевой разобрать ваше подсознание на кирпичики и собрать заново.