Посмотрите на эту обложку. Просто посмотрите в эти глаза. Посмотрите на эти складки у носа, на эти морщины под глазами. Это не просто старость. Это жизненный километраж. Это не лицо поп-звезды. Это лицо человека, который в начале 60-х начинал в грязных, прокуренных пабах индустриального Ньюкасла, дышал угольной пылью, а потом оказался в самом эпицентре психоделического безумия Калифорнии. Бердон просто смотрит в объектив взглядом старого, усталого мафиози, который похоронил половину своих друзей и выпил всё виски от Ньюкасла до Нового Орлеана. Этот перстень на пальце, эта легкая щетина, этот прищур как бы говорит: «Я видел всё дерьмо этого мира, дружище. Поэтому садись и слушай». Джими Хендрикс был его лучшим другом (Бердон был одним из последних, кто видел его живым). Дженис Джоплин, Джим Моррисон, Брайан Джонс - он бухал с ними со всеми, и он их всех похоронил. Пока другие умирали молодыми, чтобы стать красивыми трупами, Эрик остался жить. И каждая смерть, каждый кидок со стороны продюсеров, каждый сорванный контракт оставили на его лице эти траншеи. Это не морщины - это шрамы от осколков рок-н-ролла.
Сэр Эрик? Да черта с два. Британская корона скорее посвятит в рыцари пинту скисшего пива, чем этого парня. Эрик выглядит так, будто он только что закончил смену в доках, зашел в бар, проиграл в покер половину состояния и сейчас собирается набить морду бармену. Он принял свой возраст. Он не пытается быть красивым. Он позволяет объективу запечатлеть свою старость как абсолютное, бескомпромиссное мужское достоинство. Кулак сжат. Он подпирает подбородок так, будто защищает челюсть от хука. Это поза человека, который привык держать удар. А этот перстень на мизинце? В таком освещении он выглядит не как ювелирное украшение, а как чертов кастет и если не дай бог дружище ты включишь эту пластинку и тебе не понравится я клянусь этот перстень оставит отпечаток на твоем лице. Обратите внимание на прищур и на освещение. Фотограф использовал жесткий свет, который оставил половину лица в тени (привет, My Secret Life — моя тайная жизнь).
Этот альбом вышел в 2004 году. Темное, откровенно паршивое время для музыки. Эпоха сжатых до состояния блевотины MP3-файлов, полифонических рингтонов и наступающего пластикового автотюна. Музыка стремительно превращалась в одноразовый фаст-фуд, который потребляли на ходу через дешевые белые затычки. И вот, посреди всего этого цифрового, пластмассового ада, старина Эрик, которому тогда уже перевалило за 60, делает абсолютно безумную вещь. Он выпускает бескомпромиссный блюз-роковый альбом на двойном виниле. Давайте будем честны: напечатать двойной LP в 2004 году - это же чистой воды финансовое самоубийство. Никакого бизнеса. Никаких компромиссов. Это монументальный, отлитый в ПВХ средний палец, гордо показанный всей музыкальной индустрии.
Голос Эрика на этом альбоме — это уже не тот луженый, пробивающий кирпичные стены рык молодого пацана из The Animals, который рвал чарты с House of the Rising Sun. Забудьте об этом. Это голос выжившего. Бердон здесь не пытается звучать молодо. И слава богу. Его вокал опустился на октаву, оброс гравием и стал тяжелым, как кувалда. Он трескается, он насквозь пропитан въевшимся табаком и горькими разочарованиями. Когда он исполняет великую коэновскую My Secret Life — он не поет. Он исповедуется. И вот тут-то вы понимаете, зачем нужна по-настоящему серьезная аудиосистема. Она вытащит на свет каждую трещину в его интонации, каждую микроскопическую паузу, каждое тяжелое, прокуренное дыхание между строчками. Вы физически, кожей почувствуете вес прожитых им лет. Эта пластинка не для фонового прослушивания с бокалом игристого шампанского в компании улыбающихся гостей.
Это музыка для трех часов ночи. Того самого глухого, вязкого времени суток, когда город за окном окончательно сдох, телефон давно замолчал, а твои собственные демоны становятся слишком громкими. Свет в комнате давно выключен. Единственное освещение - это зловещее, раскаленное свечение ламп усилителя и пульсирующий оранжевый уголек сигареты. На столе нет хрустальных бокалов. Там стоит тяжелая бутылка вискаря, который не нужно смаковать - его нужно глотать, позволяя ему обжигать глотку, потому что в такие ночи тебе необходимо физически почувствовать этот ожог, чтобы убедиться, что ты еще жив. Пепельница перед тобой похожа на братскую могилу нервов которая переполнена растерзанными, выкуренными до самого фильтра окурками. Воздух в комнате плотный, хоть топор вешай. И в этот момент тебе не нужны советы. Тебе не нужен радостный треп друзей или фальшивое сочувствие. Тебе необходимо просто сесть в темноте и помолчать с кем-то, кто знает, что такое настоящая, животная, неподдельная боль. И когда игла с тихим шипением падает на эту пластинку, Эрик Бердон буквально материализуется из колонок и глядя на тебя сквозь темноту своими старыми, уставшими глазами, он садится в кресло напротив, тяжело вздыхает и начинает исповедоваться.
